?

Log in

No account? Create an account

Блог Виктора Сержа

Еженедельные статьи в газете "La Wallonie" (1936-1940)

Механизм катастроф
victor_serge

    Человек – отнюдь не грубое животное, как можно было бы подумать… Летчик, бомбящий Гранольерс или Кантон[1], - обыкновенный славный парень, хороший механик, любящий своих близких, способный, как и все мы, пойти ради них на риск, но при этом дисциплинированный. Он выполняет приказы. Преступление он совершает не самостоятельно, а будучи частью системы, ее мыслящей деталью в мундире, способной поднять в небо над Каталонией или Китаем трехмоторный бомбардировщик, машину для убийства и разрушения, созданную рабочими и инженерами, ни один из которых не хотел, не задумывал, представить не мог подобные вещи…
    И этот дисциплинированный солдат исполняет свой долг. Он вправе, стиснув зубы, гордиться собой, тем, что, выполнив приказ, преодолел страх, гуманность, самые оправданные сомнения. Его начальники более преступны, чем он? Они техники, военспецы, а война заключается в уничтожении живой силы противника. Чем более она тотальна, тем быстрее закончится, тем меньше причинит страданий обеим сторонам. Ужасная и вне всякого сомнения абсурдная экономия. Военные привыкли ставить проблемы отстраненно и рационально, совершенно бесчеловечно, точно речь идет об отвлеченной алгебраической задаче. Борьба продлится столько-то недель или месяцев, потребует столько-то сил, человеческого материала, топлива, провианта, золота, химических веществ, строительных материалов, все точно рассчитано. Столько-то тысяч молодых жизней в среднем в день, такое-то количество мазута и фуража. Все выражается в цифрах, в конце концов. Но, поскольку человеческий материал ест, мыслит, а порой скрывается, противится, негодует, он вносит в дело элемент нестабильности и беспокойства.
    Как сделать его более податливым, заставить совершать то, что он не хочет, что противно его естеству, что неизбежно, неумолимо обернется гибелью для него самого? Как заставить людей в массе, целые народы отдать все свои силы бойне, в которой они сами обречены погибнуть? При помощи дрессировки, запугивания и психоза. Ребенка дрессируют с первых его шагов. В стране, которая особенно тщательно готовится к войне, малыша обряжают в детскую военную форму, дают игрушечное оружие, с восьми лет записывают в отряд… В этом возрасте учат не только ходить строем – учат строем думать. Под портретами любимого Вождя дети учатся восхищению и повиновению, учатся ненавидеть врага. Враг лишается человеческого облика, ведь он замышляет нашу погибель, он подлый, презренный, трусливый, он плох во всем… Как ребенок может усомниться в этом, когда так говорят ему те, кого он уважает? Когда такие слова неизменно иллюстрируются прославлениями своей Расы, Отечества, Вождя?
    И все же человеку свойственно критическое мышление; его подкрепляет жизненный опыт, и, что бы ни делали, какое бы принуждение, обман, насилие ни применяли к человеческому существу, самая тщательная дрессировка может оказаться напрасной, и все следы ее исчезнут в один момент, точно прошлогодний снег. И тогда солдат откажется повиноваться, война – закончится, и с нею то общество, что развязало ее.
    Но это хорошо известно, и принимаются меры предосторожности. Бойцу должны угрожать две опасности, причем самая страшная – со стороны своих. Военный кодекс знает по сути лишь одну меру наказания – смертную казнь. Но полях сражений лучше бежать вперед, так больше шансов уцелеть.
    Тяжкие цепи тянут в глубокие ямы, и каждый влачит их на себе, несомненно, не желая того; но выковать их невозможно без общего согласия. В основе его – психозы, мобилизующие примитивные инстинкты широких масс, прежде всего, инстинкт самосохранения. Военный психоз меняет само представление о действительности, превращает обоснованное чувство опасности в панический ужас, направляет его идеями-силами, отливает в лозунги, обращает отвагу в жестокость, а готовность пожертвовать собой в презрение к жизням других.
Чьи интересы на самом деле подготавливают трагедию? Нетрудно расстрелять тех, кто огромными усилиями сохраняет ясность ума в нынешних непростых обстоятельствах. Другие не смогут даже задаться вопросами, пока естественный ход вещей рано или поздно не вынудит их задуматься. И даже если привилегированным меньшинствам чудесным образом удастся какое-то время удерживать массы в повиновении, это случится все равно. Ибо происходящее слишком явно посягает на законы природы, являющиеся одновременно законами социума и нравственным законом. Инстинкт самосохранения, обманутый на время, неизбежно возьмет верх. Исчерпаются запасы мазута. Истощатся армейские кадры. Мифы рассеются как кровавый дым пожарищ. У измученных народов выступят вперед другие инстинкты и интересы, более жизненно важные, чем корысть богачей. Люди поймут, что, когда эпоха требует солидарности, всякая война - самоубийственная. Самоубийственная по крайней мере для режимов, которые ее ведут. Она – прыжок в неведомое, начало заката, и тогда вечный побежденный – простой человек, который не хочет войны, - обязательно скажет свое последнее слово, грозное последнее слово…
4-5 июня 1938 года



[1] Гранольерс - город в Испании (автономный регион Каталония). В 1938 г., во время гражданской войны подвергся разрушительным бомбардировкам авиации франкистов, несмотря на отсутствие там военных объектов. Кантон (Гуанчжоу) – город в Китае. В 1937-1938 гг., во время войны с Японией неоднократно подвергался бомбардировкам японской авиации. – Прим. ред.

Новое Средневековье
victor_serge

С тех пор, как посланные Гитлером немецкие танки и гестапо (Geheimstaatspolizei, государственная тайная полиция) превратили Австрию в провинцию III Рейха, в Вене, по сообщениям английских газет, произошло около тысячи самоубийств. Так, в телеграфном сообщении от 26 апреля говорится: «Все члены семьи Макса Бергмана, известного производителя мебели, - он сам, его жена, сын, зять и дочь покончили с собой. Дочь М. Бергмана перед смертью убила своего ребенка». Возможно, приведенные цифры, которые трудно проверить, ибо власти должны скрывать подобного рода факты, - преувеличены. Будем надеяться. Но, так или иначе, все свидетельства говорят об эпидемии самоубийств, подобной которой Западная Европа еще не знала. (В Восточной Европе я видел другие, правда, с точки зрения статистики, не столь масштабные.)

Венский корреспондент «Ньюс Кроникл» сообщает, что в Вене было арестовано 12 тысяч человек. Во всей Австрии число политических заключенных достигло сорока тысяч. Поговаривают о создании гетто в Вене, о том, что евреев заставляют бесплатно чистить нацистам обувь. Одного старого раввина поставили перед еврейским магазинчиком с табличкой, не рекомендующей в него заходить… Корреспонденции пестрят сообщениями подобного рода; о других, не менее жестоких эпизодах, рассказывают те немногие беженцы, которым удалось вырваться за границу того, что некогда было Австрией. Мир не реагирует на эту возмутительную трагедию. О ней предпочитают говорить как можно меньше или не упоминать вовсе. По тем же самым причинам отказываются писать о бомбежках Барселоны и резне в Астурии. Не желают думать о том, что кроется за Московскими процессами. Не публикуют известия о происходящем в Китае. Слишком много убийств… Лучше скажите, что сегодня вечером идет в ближайшем кинотеатре? Хороший детектив, глупый, но смешной сценарий, ляжки стоимостью миллион долларов.

Я не могу осуждать рядового жителя стран, которые не затронули – пока, возможно, - бедствия и жестокости, за то, что он ищет возможности уйти от них, игнорировать их. Если кто и заслуживает осуждения, то это пресса, которая лжет на тысячу разных ладов – замалчивает, пропускает, искажает, публикует откровенно неправдоподобные вещи (этакая безобидная форма лжи); все это стало системой. Так происходит и потому, что, если предоставляется возможность, продажная индустрия предлагает жаждущим отвлечься глазам и душам лишь ежедневную порцию жалкого, неприятного, но широко разрекламированного суррогата… Но все это не так уж важно. Человек с улицы, бессильный что-либо предпринять, отводит глаза от безнадежных зрелищ. Люди привыкают слушать вполуха сообщения о самоубийствах и разрушенных городах, которые передают перед сводкой погоды… И так беззаботным шагом мы вступаем в новое Средневековье. Цена крови на мировом рынке продолжает падать; акции истины не котируются вовсе! Сталь важнее совести – ведь последнюю не продашь. Цивилизация движется к гибели безо всякого вторжения варваров, ибо она породила собственных варваров, тем более несознательных и жестоких, что стоят у власти – растерянные властители, утратившие веру в себя, в отчаянии ощущающие, как огромная машина общества разлаживается в их руках, а они, бессильные, поставлены перед жестоким выбором между «спасайся кто может!» и – «горе побежденным!» и «смерть евреям!»

За четверть века, то есть за время, которое приходится на активный этап жизни человека, современный европеец видел мировую войну, победоносные революции, подавленные революции, переродившуюся революцию, фашизм, экономический кризис, пробуждение Азии, новые колониальные войны… Понятно, что он устал и встревожен. Все это во многом коснулось и его тоже. И все же хочется крикнуть ему о том, что, когда над миром сгущается тьма, ему нужен каждый из нас; чем мрачнее время, тем больше твердости нужно, чтобы смотреть правде в глаза, называть вещи своими именами, выполнять, несмотря ни на что, простой человеческий долг. Одно уже осознание зла является первым шагом в победе над ним. Новое Средневековье, в которое погружают нас потрясения дошедшего до предела капитализма, требует от нас величайшей ясности ума, величайшего мужества, самой деятельной солидарности. Никакая угроза, никакие горькие чувства не оправдывают отчаяния – ибо жизнь продолжается, и последнее слово будет за ней. В этом мире есть лишь одно прибежище – отвага.

30 апреля – 1 мая 1938 г.


Свидетельство Анте Цилиги
victor_serge

    Анте Цилига, член политбюро Коммунистической партии Югославии и ее представитель в Коминтерне, приехал в Москву в 1926 году. Он восхищался революцией, любил Россию, понимал происходящее, будучи образованным марксистом. Противоречия, в которых запутался режим, побудили его в 1928 году присоединиться к оппозиции, требовавшей большей демократии и более жесткой политики в отношении нуворишей и выскочек-бюрократов. Его исключили из партии на год, однако он продолжил работать у Кирова в Ленинграде, преподавал на кафедре новейшей истории.
    Подавление всякой политической активности в партии представлялось Цилиге все более серьезной опасностью. Вместе с несколькими товарищами он создает подпольную оппозиционную группу. В мае 1930 года его арестовывают о приговаривают без суда, в административном порядке к трем годам заключения в Верхнеуральском политизоляторе. Там, на залитом солнцем тюремном дворе, он встречает босого, седого, сгорбленного, преждевременно постаревшего человека – то был Зиновьев, с которым Цилига познакомился, когда тот стоял во главе III Интернационала, страны, диктатуры пролетариата… Тюрьма оказывался для югославского коммуниста странным и приятным открытием. Это – оазис свободы. Никто в огромной стране не говорит, не пишет, не обсуждает открыто того, что думает; существует только одна партия, и члены ее обязаны пассивно повиноваться руководству; ни группы, ни кружка, ни малотиражного листка, где высказывались бы мысли, отличные от официальных формулировок. Но здесь, в изоляторе, партийная жизнь продолжается, продолжается открыто – только за тюремными засовами, - люди разных убеждений мыслят, спорят, публикуют рукописные журналы, делятся на политические течения. Тюрьма служит своеобразным университетом для молодых активистов и лабораторией идей для опытных; в застенках сосредоточен огромный потенциал ума, преданности делу революции, гражданского мужества, лучших человеческих качеств. Анте Цилига встречает там социалистов, которые, несмотря на пятнадцать лет гонений, сохранили веру в рабочую демократию; анархистов, которых не обескуражили и не заставили сложить оружие годы испытаний; наконец, коммунистов-оппозиционеров самых разных оттенков, в большинстве своем арестованных в 1928 году.
    Цилига не примыкает к ортодоксальным троцкистам, которых упрекает в том, что они не поставили вопрос о диктатуре пролетариата во всей его широте. Он присоединяется к «Федерации левых коммунистов», которые за решеткой издают рукописный журнал «Большевик-ленинец»[1]. Цилига спорит со своими старыми ленинградскими товарищами, Федором Дингельштедтом и Григорием Яковиным, арестованными за свои убеждения в 1927 году; с Солнцевым, лидером оппозиционной молодежи, которому в 1936 году предстоит умереть во время голодовки протеста… Югославский оппозиционер участвует в голодовке 1931 года, которая завершается компромиссом между узниками и ОГПУ. По истечении срока заключения его ссылают в Енисейск, на север Сибири, где он проводит два года, пользуясь относительной свободой, но страдая от холода, лишений, изоляции, угроз. Будучи иностранцем, он постоянно требует выпустить его за границу.
    В мае 1935 года срок его ссылки – снова в административном порядке и, повторяю, только за убеждения – продлен на три года. Тогда коммунист Цилига отправляет прокурору Вышинскому своеобразный ультиматум: «Либо вы позволяете мне покинуть страну, на что я имею полное право, - либо, за отсутствием иных возможностей бороться против недопустимых преследований, я объявлю бессрочную голодовку». К счастью, это происходило еще до показательных процессов, которые привели к тому, что цена жизни активистов упала ниже нуля.
    3 декабря 1935 года агенты ОГПУ доставили доктора Анте Цилигу на польскую границу. «Позади оставались, - писал он, - самые трудные, но и самые богатые опытом и чувствами годы моей жизни».
    Десять лет в СССР, из них пять в неволе – этот необычайно богатый жизненный опыт Анте Цилига отразил в большой книге, только что вышедшей в издательстве «Галлимар», «В стране великой лжи». Мне не нравится этот заголовок, хотя в нем содержится правда. Не нравится, так как с первого взгляда он может создать совершенно неверное впечатление о книге как о произведении, пропитанном обидой и злобой. Но я без колебаний заявляю, что эта работа – самое глубокое, верное, справедливое в социалистическом понимании термина из всех недавних свидетельств об СССР. Правда в ней предстает трагической и одновременно грандиозной. Никакого горького чувства у автора, лишь ясность мысли, неустанно служащей делу рабочего класса. «Повсюду ощущается бедность, сила, дыхание растущего гиганта. Это новый материк пробуждается к жизни… Такая страна, что бы ни произошло, не погибнет… Это страна молодости и силы… Жестокость власти на другом полюсе общественной жизни уравновешивают тепло и сердечность, облегчающие любые страдания…» Как это верно! И настолько вы правы, Цилига, такими словами прощаясь с СССР! Кто бы понял эту страну без глубокой любви к революции? Кто имеет права говорить о ней, не обладая мужеством, чтобы смотреть правде в лицо? Как можно вообще пытаться что-либо понять без веры в народ России и социализм?
    Однажды в кафе в Латинском квартале я слушал Цилигу, который с разумным энтузиазмом рассуждал об октябрьской революции и пятилетнем плане, причем от него ничего не могло укрыться. Я порадовался тому, что столь светлый ум сочетается в нем с мужеством и верностью идеям. В мрачную годину разочарований, смуты и лицемерия Анте Цилига дает нам прекрасный пример правдивого, уникального в своем роде свидетельства.
14-15 мая 1938 г.




[1] Журнал «Большевик-ленинец» издавался в Верхнеуральском политизоляторе с 1931 г. «Коллективом большевиков-ленинцев (левых)» - радикальным крылом заключенных-троцкистов. «Федерация левых коммунистов», объединившая децистов, мясниковцев и часть бывших троцкистов, образовалась в изоляторе позже – в 1933 г. - Прим. ред.

Тайна признаний
victor_serge

    Тайна признаний на Московских процессах продолжает тревожить общественное сознание. Но она лишь показывает, насколько велика разница в менталитете по ту и другую сторону советской границы. Ибо на самом деле тайной это является лишь для иностранной публики. Я уже достаточно подробно писал на данную тему в таких работах, как «Судьба революции», «От Ленина к Сталину», «Шестнадцать расстрелянных», «Девятнадцать расстрелянных»… Плинье касался ее в «Фальшивых паспортах». Мое объяснение единственно верное, я не боюсь этого утверждать; и спешу добавить, что никакой моей заслуги здесь нет – все, кто долго жил жизнью российской коммунистической партии, особенно после 1927 года, так же, как и я, прекрасно понимают, в чем дело.
    Главное объяснение признаний заключается в преданности партии. Партия требует от вас лгать, унижаться, возводить на себя напраслину, подставлять свою голову палачу. А что вы на это можете возразить? Ваша жизнь принадлежит партии. Разве может иметь значение забота о вашей чести и совести, когда ЦК требует от вас определенных поступков во имя высших интересов СССР, судить о которых только ему одному. Зиновьев, Пятаков, Бухарин, те, кто был расстрелян вчера и будет расстрелян завтра, убежденные старые большевики повинуются, не могут не повиноваться. Остальное – не столь важно. Конечно, они противники Сталина, которого Бухарин еще в 1928 году назвал «Чингисханом» и «беспринципным интриганом». Конечно, они считали, что он ведет социализм навстречу гибели, но то была их внутрипартийная дискуссия, в узком кругу. Перед зарубежным общественным мнением, буржуазными дипломатами и журналистами, они предстают скованными – насмерть – партийной дисциплиной, а вся власть в партии принадлежит Сталину. Нельзя отрицать некоторого героизма и величия в таком поведении, которое в одних случаях можно сравнить с «послушанием трупа» у иезуитов, а в других - с повиновением офицера, от которого требуют пожертвовать собой в бою. Приказано умереть – но приказы не обсуждаются.
    Вот почему подобных признаний добиваются именно от старых лидеров партии. Они готовы умереть, чтобы дать таким образом высшее доказательство своей верности партии – или стремятся использовать последний шанс на спасение, купить себе еще несколько дней жизни ценой этих чудовищных унижений и тоже таким образом послужить партии. У военных иной менталитет, и до сих пор от них подобного добиться не удавалось: их расстреливали без суда. Ничего не вышло и с выдающимися кавказскими большевиками, Мдивани, Окуджавой и другими, которые являлись, скорее, людьми действия. И их казнили без суда. Большинство активистов отказалось пойти на страшную сделку – и сгинуло. Такие, как Карахан и Енукидзе, о которых много говорили на процессе 21-го[1] – их отсутствие на скамье подсудимых само по себе показательно. По нашим подсчетам, число тех, кто в том или ином качестве фигурировал на двух первых процессах, превысило сотню. Из них тридцать три согласились дать признательные показания, не менее шестидесяти семи отказались – и, возможно, их больше нет в живых. Известны слова одного из этих несломленных, старого большевика, сотрудника ГПУ Фридмана: «Расстрелять можно только один раз, а продажную девку вы из меня не сделаете». Он был человеком действия, и совершить подлость во имя верности партии убедить его не удалось.
    Тот факт, что на этих лживых, пропагандистских процессах не фигурировало ни одного из четырех или пяти сотен истинных троцкистов, находившихся в неволе, свидетельствует: на них не подействовал аргумент о верности партии, с которой они уже порвали.
    Подсудимые на двух первых процессах в большинстве своем не верили, что их расстреляют, и были обмануты. Тем, кого судят сегодня, исход известен. Должно быть, потребовались месяцы, чтобы сломить их сопротивление, и держались они на суде далеко не так угодливо. Рыков, Бухарин, Раковский восемь месяцев боролись в застенках. И здесь были использованы другие инквизиторские методы. Все, что я знаю на собственном опыте, позволяет мне исключить совершенно неосновательную гипотезу о физических пытках или наркотиках. Достаточно было длительной психологической пытки: полной изоляции, отсутствия чтения, частых допросов, очень долгих и утомительных, как правило, ночных, постоянных угроз немедленной казни (когда заключенного выводят из камеры, он никогда не может быть уверен, что его не отведут в подвал на расстрел), шантажа судьбою близких людей, нередко тоже арестованных и пребывающих в постоянном ожидании смерти… Нервное истощение, мучения близких, казнь без суда в случае несогласия, подбор обвиняемых, но главное - верность лидеров партии Сталина, несмотря ни на что остающейся в их глазах партией революции. Вот все объяснение требуемых признаний.
12-13 марта 1938



[1] Показательный судебный процесс по делу «антисоветского правотроцкистского блока» проходил в Москве 2-13 марта 1938 г. Подсудимыми являлись Н.И. Бухарин, А.И. Рыков, Х.Г. Раковский, А.П. Розенгольц и др. – всего 21 человек. В отношении 18 обвиняемых был вынесен смертный приговор, троих приговорили к длительным срокам заключения и расстреляли позднее – в 1941 г. – Прим. ред.

Свидетельство Уолтера Ситрина
victor_serge

    Уолтер Ситрин, генеральный секретарь английских тред-юнионов и председатель Международной федерации профсоюзов, дважды посетил СССР по приглашению советских профсоюзов, в 1925 и 1935 гг. Из второй поездки он привез толстый том, в котором каждый день делал заметки об увиденном, в особенности, о положении рабочих. Книга вышла в Париже (издательство Pierre Tisne) под заглавием «В поисках правды в России». Как не вспомнить в этой связи шутку Реми де Гурмона[1]: «Когда ищешь правду, самое ужасное – найти ее…» Несомненно, именно по этой причине многие предпочитают вовсе не искать ее и спасть спокойно, убаюканные своей партийной или церковной прессой. Что же касается условий жизни трудящихся, правду узнать совсем не трудно, даже в тоталитарной стране, даже иностранцу, не знающему ее языка. Достаточно открыть глаза, выйти из машины и проявить некоторое упорство, расспрашивая о зарплатах, ценах, жилье, покупательной способности денег – вопросы, которые сопровождающие пропагандисты могут счесть неудобными, даже невежливыми со стороны гостя, которому предлагают цветы и банкеты. Впрочем, вопросы эти на самом деле честные и откровенные: нам не понятно, каким образом требования вежливости могут подразумевать отказ от каких-либо нравственных норм. Оставим буржуазии лживый политес.
    Уолтер Ситрин так и поступал везде, где бывал в СССР, и ему надо воздать должное еще в одном. Я по взглядам довольно далек от него: между британским тред-юнионизмом и русским революционным марксизмом, на идеях которого я сформировался как активист, большая разница. Но я восхищаюсь пролетарским духом английского профсоюзного лидера, его неустанным вниманием ко всем вопросам жизни рабочих, неуклонным стремлением отстаивать интересы трудящихся в нынешней ситуации вне зависимости от идейной борьбы, исторической конъюнктуры, причин системного порядка – одним словом, его абсолютной преданностью классу наемных работников.
    Во время поездки по промышленным центрам СССР Уолтер Ситрин тщательно записывал свои впечатления, беспристрастные и берущие за душу. Он беседовал с Томским, с которым в свое время, в ходе переговоров между советскими и британскими профсоюзами, сдружился, и с улыбкой (на мой взгляд, совершенно дружеской) записывал его высказывания об успехах советской власти… Через несколько месяцев после этого Томский в отчаянии покончил с собой, чтобы избежать худшего, - но он был, несомненно, совершенно искренен, когда расхваливал перед Ситрином свершения тех, кто затем подло толкнул его на смерть. Таковы беспощадные противоречия современной действительности в СССР. Достижения революции трудящихся нераздельно смешиваются (по крайней мере, в глазах иностранного наблюдателя) с худшими пережитками прошлого и самым бесчеловечным регрессом. Точку поставит будущее. Предстоит большая расчистка, и она, несомненно, станет делом будущего поколения. «Будущее рассудит», - заключает Уолтер Ситрин. Я здесь согласен с Троцким, который считает, что завтра или послезавтра трудящиеся сами определят свою судьбу.
    В конце книги Уолтер Ситрин подводит итог своим исследованиям заработной платы. Это полностью согласуется с тем, что отмечал я более 10 лет назад, когда жил в СССР, с наблюдениями Клебера Леге и моего друга Ивона, который прошел все этапы иерархической лестницы на советском производстве, от рабочего до бригадира и директора завода. На восьми крупных заводах Ленинграда, Москвы, Харькова, Баку месячная зарплата варьируется от 190 до 210 рублей, что соответствует примерно 60-65 французским или бельгийским франкам в неделю, причем покупательная способность рубля такая же, как у франка. «На первый взгляд, - пишет Ситрин, - русскому рабочему невозможно выжить в подобных условиях. Но как ему удается выживать? Следует учитывать два дополнительных фактора: социальные блага и зарплату членов семьи». По официальным данным, стоимость предоставляемых бесплатно социальных благ эквивалентна дополнительно 32 % номинальной зарплаты. Не будем спорить. Нужно принимать в расчет и другие очень важные факторы, не упомянутые Ситрином: спекуляцию, воровство, систему «хочешь жить – умей вертеться», натуральное хозяйство - значительное число советских рабочих связано с деревней. Трудящиеся живут очень бедно, постоянно испытывают лишения. Ситрин прекрасно понял это и тщательно описал условия жизни рабочих, с которыми встречался.
    Таким образом, его свидетельство подробно, в целом благожелательно. Объективность и беспристрастность автора поражают, тем более в таких областях, где было бы легко увлечься или, наоборот, поддаться предвзятости…
    Я как раз закончил изучать книгу Ситрина, когда на глаза мне попался июньский номер журнала «Вопросы профдвижения», органа Центрального совета советских профсоюзов. На стр. 4, в редакционной статье, я прочитал следующее:
    «Господа Ситрин и иже с ним застигнуты на месте преступления и разоблачены как агенты шпионской и провокаторской капиталистической организации. Ситрин и Ко служат господствующему классу душой и телом, оптом и в розницу торгуют интересами рабочего класса и стараются удержаться на своих постах при помощи жульнических махинаций… Буржуазия щедро оплачивает их провокационную деятельность…» И т. д., и т. п. Какая низкая посредственность - и запредельные оскорбления! Это наводит на небесполезные размышления…
13-14 ноября 1937 г.



[1] Гурмон Реми де (1858-1915) – французский писатель-символист, литературный и художественный критик. – Прим. пер.

Андре Жид – возвращение из СССР
victor_serge

    Любопытная атмосфера возникла в Париже вокруг книги Жида[1] до того, как она вышла из печати. Чего только о ней не говорили! Ехидствующие хроникеры заранее представляли ее как язвительную и враждебную СССР. (Определенная порода хроникеров у нас отличается выдающейся лживостью и глупостью.) В русских кругах обсуждали приостановку издания полного собрания сочинений Жида в СССР: цитировали предостерегающие замечания, которые советские критики внезапно стали высказывать на счет творчества и личности того, кого вчера еще превозносили как выдающегося представителя западной культуры и революционной литературы одновременно… Нашептывали, что книга, может быть, и не выйдет, хоть уже и отпечатана, так как на автора оказывается тайное давление с целью заставить его замолчать или, по крайней мере, изменить свою исповедь… Если исключить из всего этого глупость и интриги, то в сухом остатке будет следующее: свидетельство Андре Жида тревожило еще до его появления, противоречило чьим-то интересам, бередило совесть, разжигало страсти людей, объединенных или разобщенных верностью делу социалистической революции.
    И вот это свидетельство у меня на столе. Небольшая книжечка, сжатая, лаконичная, мысль которой ясна, несмотря на многие умолчания. Жид, несомненно, много выстрадал в России – так, как он умеет страдать, не испытывая потребности говорить об этом. Книга посвящена Эжену Даби, который угас в этой поездке на его глазах. В книге ничего не говорится о процессе расстрелянных шестнадцати – а Жид был в СССР, когда произошла эта трагедия[2]. Я допускаю, я понимаю такое молчание, всю его тяжесть – ибо мне так хотелось кричать в лицо другим: А что вы думаете об этом? Разве вы вправе молчать? Жид возвратился из СССР, укрепившись в своих социалистических убеждениях (в широком смысле слова), столь преданный русской революции, столь непреклонный в решимости служить истине, что пережитое испытание возвысило и его слова, и его молчание. А это опасное испытание для западного интеллигента – контакт с режимом, порожденным Октябрьской революцией.
    «Истина, - пишет Андре Жид, - как бы ни была жестока, наносит раны только ради исцеления»[3]. Отныне он сделал свой выбор между теми, кто считает, что рабочему движению нечего опасаться истины, и лишь истина поможет ему победить, - и теми, кто полагает или делает вид, будто полагает, что ему можно поставить на службу ложь, старые грязные трюки, призванные поднять боевой дух в тылу во время империалистических войн, и самые низменные интересы, которые трудящиеся отвергнут, если их не прикрыть завесо       й лжи…
    И тогда он должен был сделать, после слов о конформизме в искусстве и литературе, такое ужасное в своей краткости признание:
    «И не думаю, чтобы в какой-либо другой стране сегодня, хотя бы и в гитлеровской Германии, сознание было бы так несвободно, было бы более угнетено, более запугано (терроризировано), более порабощено».
    Ни Арагон, ни Поль Низан, ни Жан Геэнно, ни Жан-Ришар Блок не отреагируют на эту фразу, которая, однако, самым решительным образом опровергает их утверждения; ибо это – вопрос фактов. Доказательство возможно. Доказательство существует. Подобное положение вещей можно, в конце концов, одобрять, но нельзя его отрицать. И здесь свидетельство Жида может оказать неоценимую услугу интеллектуалам. Если кто-то из них, искренне желая ответить ему, возьмется, наконец, безоговорочно отстаивать тоталитарную концепцию коммунизма, это будет с их стороны мужественным поступком, и в идеях установится большая ясность. Тогда свободомыслящий социализм поведет бой со своими открытыми противниками, за одно это достойными большего уважения.
    Взглянув самому великому злу в лицо, Жид завершает свою книгу словами:
    «Помощь, которую СССР только что оказал Испании, свидетельствует о возможности перемен.
СССР не перестает удивлять, не перестает оставаться для нас наукой».
    Наукой, да, ибо является для нас самым трагическим разочарованием и поражением. И удивляет великими усилиями, предпринятыми трудящимися, пусть даже в самых удручающих условиях. Я не уверен, действительно ли правильно выражаю мысль Жида, но при сопоставлении его свидетельства со всем своим опытом я лишь укрепился в вере в социализм и в человека труда.
21-22 ноября 1936 г.



[1] Книга А. Жида «Возвращение из СССР» вышла в парижском издательстве «Галлимар» в ноябре 1936 г. В России впервые издана в 1990 г. – Прим. ред.
[2] Имеется в виду постановочный судебный процесс по делу «антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра», проходивший в Москве 19-24 августа 1936 г. Подсудимыми являлись бывшие члены руководства большевистской партии, лидеры антисталинской оппозиции в ВКП(б) 20-х годов: Г.Е. Зиновьев, Л.Б. Каменев, Г.Е. Евдокимов, И.Н. Смирнов и др. Процесс завершился вынесением смертного приговора всем шестнадцати подсудимым. – Прим. ред.
[3] Все цитаты приведены в переводе А. Лапченко. – Прим. пер.

Фильм и история
victor_serge




Слева направо, сверху вниз: С.С. Зорин, Г.Е. Зиновьев, Г.Е. Евдокимов, И.П. Бакаев



  Сомневаюсь, что советская лента «Мы из Кронштадта»[1] – великий фильм; но нельзя отрицать того, что ему присуще некоторое величие. Возможно, вы уже видели, как сражаются и умирают на экране кронштадтские матросы, они в самом деле очень похожи на тех, кого я знал в ту пору. Автор сценария отдает слишком явное предпочтение батальным сценам, это несколько отягощает общее впечатление. Но у тех, кто знает российскую историю, фильм вызывает глубокое волнение и многое раскрывает. На уроках его я и хотел бы сейчас остановиться.
  Было совсем не трудно вплотную приблизиться к истине, вывести на сцену основных участников тех событий, даже назвать их по именам. Можно было бы снять документальный фильм, в котором точно и подробно рассказать о важнейшем событии Гражданской войны; такая лента сама по себе стала бы ценным историческим источником. Чего бы не отдали мы сегодня за историческую реконструкцию заседания Конвента или Якобинского клуба? Вчера еще возможная, такая реконструкция не была снята, потому что…
   Правдивый исторический фильм также захватывает зрителя, потрясает устоявшиеся ценности, подвергает идеи суровым испытаниям. Я видел, как на экране матросы славных дней российской Коммуны шли в бой за Агитатором, которого направила к ним партия. И передо мной вставали образы прошлого, лица тех, кого я знал, некоторые – еще живые, другие – унесенные смертью, иные совсем недавно. В красном Петрограде был тогда один выдающийся агитатор, внешне очень похожий на того, который показан в фильме, только двадцатью пятью годами моложе. Возвратившийся из Америки рабочий, со светлой, пламенеющей надо лбом шевелюрой, могучим голосом, грубыми жестами; вожак, которого постоянно посылали в самые безнадежные углы, ибо он умел держать удар. Этого человека звали Сергей Зорин, сейчас он в лагере[2].
  И еще четверо олицетворяли собой оборону осажденного города. Без них фильм словно обезглавлен, ибо они тогда были повсюду. В такие моменты вожди себя не щадят. Так надо в принципе, так надо для примера. Это белые генералы могут умереть в своей постели после провала операций, стоивших огромных жертв! Из этих четверых, воплотивших в себе сопротивление, без которых мужество матросов и рабочих, быть может, оказалось бы тщетным, выжил лишь один, изгнанный, ныне в Норвегии[3]; трое других недавно расстреляны в Москве. Зиновьев возглавлял Петроградский Совет, и, уверяю вас, то была не синекура. Совет отвечал за снабжение, безопасность, организацию тыла… А порою случалось так, что рабочее население получало в день паек из двух или четырех кружек овса на человека… Британский флот блокировал Кронштадт, вражеские самолеты летали над городом; люди с любопытством следили за ними взглядом и вслушивались в далекие разрывы бомб. Однажды прошел слух, что англичане высадили войска. Против нескольких свежих, хорошо экипированных батальонов мы бы не продержались. Зиновьев, запустив руку в свою взъерошенную шевелюру (это был его обычный жест, когда он оказывался в затруднении), произнес: «И все же попробуем, остается еще агитация…» Мы напечатали листовки на английском…
  Евдокимов, седеющий старый рабочий, вернувшийся из Сибири, разрывался между гражданскими службами обороны и Военно-революционным комитетом. Однажды он устроил смотр матросам на площади перед Зимним дворцом, - верхом на коне, в бушлате, с револьвером на поясе и в шляпе-канотье… Он ругался как извозчик, поговаривали, что он тайком выпивал с приятелями-контрабандистами (алкоголь был строго запрещен), легко преподносил самые неприятные новости и даже в самой безнадежной ситуации умел находить источники энергии. Я словно вновь вижу, как он входит в зал комитета и восклицает: «Ну вот и всё! Сегодня вечером разгрузим последние вагоны с боеприпасами!» Но это не приводило его в уныние. А лишь означало, что нужно мобилизовать тех, этих, и еще других, вскочить на мотоцикл, заявиться ночью на оружейный завод в Сестрорецке, достать наутро еще оружия, хоть из-под земли… И у него получалось.
  Четвертого звали Бакаев. На нем лежали тяжкие обязанности. Председатель ЧК… Иногда мы в одной машине возвращались в Дом Советов. Тридцать лет, красивый парень с открытым, очень русским лицом с правильными чертами, улыбчивый, любивший посмеяться. С непокрытой головой, чаще всего в легкой рубашке без пуговиц с вышитым воротом. Его жена, бледная, задумчивая, с тщательно расчесанными на прямой пробор волосами, служила секретарем Совета. Она дежурила на телефоне в почти опустевшем дворце Исполкома в самые тревожные ночи, когда готовились к тому, чтобы оборонять каждый перекресток без возможности отступить. (Сейчас она в лагере.)[4] На мраморной лестнице, в дверных тамбурах коротко и быстро говорили о заговорах, зловещих заговорах, деятельности белых в нашем тылу. Лицо Бакаева светлело, когда он мог ответить просителю, поджидавшему его у дверей авто, чтобы спасти какого-нибудь офицера, заключенного в Петропавловку: «Да, я посмотрел дело, можете успокоить его жену…»
  Эти трое, вожди, недавно расстреляны. Матросы, уцелевшие в тех боях, о ком мне известно, продолжают борьбу в заключении… О революциях говорят, что они пожирают людей. Да – когда они терпят поражение. Гражданская война пощадила этих борцов 17-21 годов, без которых она стоила бы нам еще больших жертв. Но, чтобы они могли жить, работать, служить своему делу дальше, нужно было лишь немного подлинной рабочей демократии.

26-27 сентября 1936 г.






[1] Фильм снят в 1936 г., режиссер Е. Дзиган. – Прим. ред.
[2] Сергей Семенович Зорин (Гомбарг) был расстрелян в сентябре 1937 г. – Прим. ред.
[3] Автор имеет в виду Л.Д. Троцкого. – Прим. ред.
[4] Анна Порфирьевна Костина-Бакаева была расстреляна в ноябре 1936 г. – Прим. ред.






Двойная игра Сталина
victor_serge
 
   Какой Мольер будущего, стремясь обнаружить смешное в трагической гуще нашего времени, сумеет оценить некоторые эпизоды дипломатии великих держав? Вот из кабинета выходит народный комиссар иностранных дел СССР, заметный персонаж Лиги наций Литвинов: он только что передал известие величайшей важности о переговорах между Британской империей, капиталистической, консервативной и демократической, и СССР, официально антикапиталистическим, антиимпериалистическим, тоталитарным; Литвинов с улыбкой выходит из кабинета и исчезает, точно провалившись сквозь землю. Был и нет его, исчез, испарился. Жив он еще или умер?
    Но, в конце концов, кому до этого дело? Такое видели уже не раз. Переговоры продолжаются. Они начались в мае и не завершились в августе, несмотря на приближение грозы, - кто знает, к чему они приведут? Аккредитованные в Москве корреспонденты подробно описывают их церемониал. Утром послы приезжают в Кремль. Их в своем кабинете принимает Молотов, председатель Совета народных комиссаров, сменивший на этом посту расстрелянного Алексея Рыкова, и по совместительству нарком иностранных дел. Он внимательно выслушивает последние предложения Лондона и Парижа, которые пересказывает ему переводчик; затем произносит три десятка или три сотни слов, согласованных накануне в Политбюро, ничего не прибавляя и не убавляя. До свидания, господа, до пятницы. Агентства сообщают, что все хорошо, очень хорошо, соглашение близко. А тем временем в другом кремлевском кабинете Молотов принимает фон Папена, чрезвычайного посланника Гитлера…
    В Ленинград прибывают британская и французская военные миссии; их просят надеть парадную форму, чтобы произвести впечатление на население. Их везут в Москву на сельскохозяйственную выставку в Парке культуры. Приглашают за стол переговоров. Быть может, французские офицеры вспоминают Тухачевского, которого они принимали в Париже; а британцы – Путну, бывавшего в Лондоне… Пожимая руку командующему авиацией Локтионову, они, возможно, вспоминают рукопожатие его предшественника Алксниса… Слишком много призраков вокруг круглого стола, среди парадных мундиров. Если все эти мертвые действительно были предателями, то можно ли доверять их разнаряженным палачам? Не важно, переговоры ведутся, осмотрительно, вы же понимаете. Нам нужно образовать мирный фронт против нацистской Германии!
    Однажды утром английский и французский военные эмиссары узнают из сообщений информационных агентств, что мирный фронт уже образован – между СССР и Германией, которые сговорились между собой в кабинете по соседству, на тайных переговорах между одетыми в штатское гитлеровскими экспертами и другими сталинскими генералами…[1]
* * *
  Велико оказалось удивление при известии о заключении германо-советского пакта о ненападении в разгар московских переговоров – потому что западные дипломаты отказывались признать очевидное: в условиях европейского кризиса СССР не может не вести свою собственную игру. Сталинский режим, более тоталитарный и столь же жесткий, что и фашистские режимы, мало заботит положение демократических стран (ибо он не признает никакой демократии для советских трудящихся); он, напротив, может быть заинтересован в войнах, которые, опустошив Запад, поставят однажды СССР в положение мирового арбитра.
    В своей статье для бельгийской газеты «Валлони» 14 мая 1939 года я написал строки, которые позволю себе привести здесь, дыбы читатель этого журнала признал, что, обладая даже неполной информацией и некоторым здравомыслием, можно было предвидеть то, о чем слишком многие предпочитали не думать:
    «Сегодня приходится констатировать две вещи: углубление конфликта между странами Оси и англо-французским блоком отводит германскую угрозу от СССР; гарантии, данные Великобританией и Францией Польше и Румынии, на самом деле защищают советские границы от немецкого вторжения… Сталин оказывается в привилегированном положении, он может просить высокую цену за свою поддержку и сохранять выгодный нейтралитет столько времени, сколько ему потребуется».
    В той же статье я упоминал о грубых намеках Сталина, который, выступая в марте на партийном съезде, говорил о происках «англо-французской и северо-американской прессы», которая старается «поднять ярость Советского Союза против Германии» (sic). Напомню его почти неприкрытую угрозу в адрес Лондона и Парижа: их «большая и опасная политическая игра может закончиться для них серьёзным провалом». Приведу, наконец, формальные решения XVIII съезда ВКП(б), принятые – кто бы сомневался? – единогласно: «1. Проводить и впредь политику мира и укрепления деловых связей со всеми странами. 2. Соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками».
    «Подчеркнем, - писал я два месяца назад, - со всеми странами. То есть, если страны-агрессоры захотят покупать советскую нефть, препятствий не будет».
    И здесь личное коварство диктатора, который, чтобы упрочить свою власть, сначала медленно готовил, а затем совершил, сопроводив самой отвратительной ложью, убийство всех товарищей своей юности, истребил самое прекрасное и благородное революционное поколение в истории, - личное коварство кровожадного человека лишь добавляет чудовищного двуличия двойной игре бюрократической касты. Ее заботит лишь собственная безопасность. Опасаясь войны, ибо тогда против нее могут обратиться многомиллионные массы трудящихся, она стремится прежде всего обратить беды на других, подальше, как мы видели это в Китае и Испании. Чего в итоге будет стоить человечеству эта зловещая комедия?
    И все же остережемся возлагать ответственность за нее на великую социалистическую революцию в России (которая отменила тайную дипломатию!), ибо нынешние мутные проводники самой худшей тайной дипломатии за десять лет полностью изничтожили эту революцию в расстрельных подвалах. Остережемся возлагать ответственность на советских рабочих: с ними никто не советуется, но в тот день, когда они скажут свое слово, многое в мире в одночасье изменится.
25 августа 1939 года
Опубликовано в журнале «Esprit» (Франция) 1 сентября 1939 г.



[1] 23 августа 1939 г. нарком иностранных дел СССР В. Молотов и министр иностранных дел Германии И. фон Риббентроп подписали Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом с дополнительным секретным протоколом о разделе сфер влияния в Восточной Европе. - Прим. ред.

Как всё начиналось… (к годовщине Февральской революции 1917 года)
victor_serge
  
    Приехав в этот город,
[1] я оказался среди людей, которые за два года до того были свидетелями и участниками событий, о которых пойдет речь. Я часто расспрашивал их о пережитом. Мне хотелось понять. Как наступает конец великой державе? Вот так, внезапно, в одночасье? Вчера еще старый порядок, который существовал – и может, просуществует – века… А сегодня хаос, полная неопределенность, что-то огромное умирает и рождается нечто иное, безмерное; и жизнь, жизнь, движенье толп, песни, события, противоречивые меры – все это так отличалось от того, о чем читали, чего ждали и что готовили! (И действительно ли готовили?)
   25 февраля по старому календарному стилю, 10 марта по новому в столице империи Петрограде еще был старый порядок. Царствовал Николай II. 26-го уже никто ничего не знал. Осталась ли империя, царь, власть? Единственной реальностью стали шумные и беспорядочные демонстрации на улицах, стихийные, без лидеров и планов. Людские волны бушевали под моросящим дождем, заливали грязно-белую мостовую, месили землю со снегом. Исход событий решился 27-го, хотя никто толком об этом не знал…
   Один мой друг, поэт, рассказывал мне:
   -                 Помню прекрасный декабрьский или январский день. Знаете, яркое солнце, совершенно ясное небо, искрящийся снег. Тени зданий отливали темной голубизной. Солнечный свет нес с собой удивительную радость жизни, люди выходили гулять на Невский проспект, молодые, оправляющиеся от ранений офицеры с георгиевскими лентами на груди, с ними хорошенькие медсестры, центральная публика в зимних туалетах – чувствовалось, что она неплохо живет за счет войны… Послышался военный марш, показались части императорской гвардии в полевой форме, со знаменем впереди – они отправлялись на фронт… Этот поток солдат, марширующих с механической непреклонностью среди приветствующей их исполненной довольства толпы, дворцы вокруг – все в тот бодрящий день дышало гордостью и богатством! Какая мощь, подумал я. И как это красиво! Перед лицом подобной силищи, мой друг, поэты (а мы, поэты, часто мелкобуржуазны, нужно извинить нас за это) легко забывают о многих вещах, таких, как нищета, несправедливость, подтачивающих наш мир точно термиты… Повсюду недавно праздновали трехсотлетие дома Романовых. Три века истории! Это казалось незыблемым, поверьте мне…
   Армия, конечно, снабжалась из рук вон плохо, но фронт был далеко, а империя пережила не одну войну. Генералы роптали, но в узком кругу. Либералы продолжали мечтать о конституционном правлении, очень сдержанно, даже не высказывая таких мыслей вслух – ведь идет война, не так ли? Война даже от либералов требует ограничивать свои мечты. Царица радостно пишет: «Все к лучшему, сны нашего Друга настолько многозначительны…» «Наш Друг» - это старец Распутин, провидец, развратник, святой… Старый агент-провокатор, несколько раз проваливавшийся, просил у начальства повыcить жалованье накануне возможных волнений в рабочих кварталах…
  Когда 23 февраля действительно начались волнения, один мой друг-социалист как раз отправился в редакцию газеты «Речь»[2] повидать влиятельных публицистов, более или менее прогрессивных. Он рассказал им о недовольстве рабочих-текстильщиков Выборгского района, которые не хотели больше стоять в бесконечных очередях за хлебом и поговаривали о том, чтобы всей массой вести в центр. Началась бы забастовка, но активисты отговаривали людей, не понимая, чего можно добиться в столь непростой ситуации… Г-н Набоков, один из самых светлых умов кадетской партии, расхохотался: «Вы неисправимы, сударь мой. Вы повсюду видите лишь бунты и революции, не правда ли? Но Россия живет так вот уже сорок лет… Допустим, положение ухудшится. Повесят нескольких крикунов. А дальше что?» Мой друг социал-демократ занимался тогда изготовлением полулегальной листовки к Международному Женскому дню, до которого, увы, никому не было дела. Дальше этого малого, но нужного дела его амбиции не простирались.
   …Пусть только она попробует выйти на улицы, рабочая сволочь, которую периодически нужно хорошенько учить уму-разуму. У генерала Хабалова[3] есть тщательно разработанный план: он как раз и называется январским планом. Полиция выступит первой; за ней казаки; и, наконец, войска. Город полон войск, а с военно-полевыми судами шутки плохи. Генерал Хабалов не волновался. А зря.
   Неизвестно, каким образом 23 февраля в Выборгском районе началась стачка. Неизвестно, почему 24-го она охватила все предприятия, откуда среди демонстрантов прошел слух, что казаки обещали не стрелять. Неизвестно, ни как, ни почему 25-го петроградский пролетариат заполонил город, решительный, грозный, готовый смести войска. Неизвестно, кто подал идею разоружить полицию, но она оказалась обезоружена. Лидеров не было – или их было слишком много. Революционеры пребывали в тревоге; они совещались между собой, как бы заставить трудящихся возобновить работу, ибо не хотели напрасного кровопролития. По их мнению, выступлению масс не хватало осмысленности, решимости, плана. Никто не знал, что будет дальше. 26 февраля, после ночных арестов, пораженческие настроения начали овладевать рядовыми активистами, которые множились повсюду, не знали, за что браться, выбивались из сил. Заполыхали полицейские участки, это бунт. В воскресенье все, казалось, стихло. Однако потоки ледяной воды, которые пожарные обрушили на толпу, произвели, согласно официальному отчету, разогревающий эффект. В центре убили нескольких рабочих. Вечером охранявший императорский дворец Павловский полк взбунтовался против юнкеров, которые стреляли в народ. 27-го вызвали войска, ибо волнения продолжались; но именно восставшие рабочие окружили казармы, затем проникли внутрь. Волынский полк, который взывали для подавления беспорядков, перешел на сторону пролетариата. Неизвестно, кто первым подал спасительный сигнал, какие безвестные солдаты, взволнованные и счастливые, опустили ружья и обратились к толпе: «Товарищи!» Неизвестны их имена, но именно с них началась революция. Спасти зачинщиков бунта могла лишь всеобщая поддержка. Они чувствовали это. И отчаянные пропагандисты отправились по казармам, чтобы отстаивать свои жизни и спасение всех. Московский полк присоединился к Волынскому. Солдаты раздавали оружие рабочим. Восставшие подожгли окружной суд. Когда опускается ночь, столб огня виден отовсюду. Весь гарнизон, 150 тысяч человек, переходит на сторону народа. Правительство еще делает попытки сопротивляться, все более жалкие. Арестовывают крупных сановников. Кто? Неизвестные, люди с улицы. В Таврическом дворце, к которому стекаются полки с алеющими на штыках красными лентами, безвестные активисты, делегаты заводов, вспомнив 1905 год, образуют Совет. Неизвестно в точности, ни кто подал такую идею, произнес слово, ни когда в точности открылось его первое заседание, и была ли вообще процедура открытия, ибо все происходило стихийно, само собой.
   В ставке в Могилеве царь в это время совещался с командующими армиями, которые посоветовали ему отречься… Это было уже ни к чему. Подпись самодержца более ничего не значила, ибо самодержавие перестало существовать. В этот исторический момент самая авторитарная империя в мире рухнула как карточный домик под давлением стихийных протестов масс.
26-27 марта 1938 года



[1] Виктор Серж приехал в Петроград из Франции в январе 1919 г. – Прим. ред.
[2] Газета «Речь» - печатный орган Конституционно-демократической партии, выходила в Петрограде под редакцией В.Д. Набокова и И.И. Петрункевича. – Прим. ред.
[3] Генерал-лейтенант С.С. Хабалов командовал войсками Петроградского военного округа. – Прим. ред.

Эволюция уголовного права в СССР
victor_serge

  Эволюция уголовного права характеризует степень гуманности общества, то есть является показателем уровня его культуры.
  В XVIII веке в большинстве европейских стран отменили пытки, в XIX-м телесные наказания  и все громче заговорили об отмене смертной казни. Однако последовавшие войны и социальные потрясения вызвали огромный регресс в этой области. И все же российская революция 1917 года объявила об отмене смертной казни. Когда революции начинаются, они великодушны - и остаются таковыми, если только после первых легких побед не разгорается гражданская война. Крах ненавистного народу политического режима поначалу вызывает всеобщее чувство облегчения; затем приходят в столкновение интересы имущих и неимущих; одни сопротивляются, другие становятся агрессивнее: и разражается классовая война. Так происходило со всеми великими революциями (это, впрочем, не означает, что так будет и впредь: ничто не мешает надеяться, что когда-нибудь под давлением масс привилегированные сами пойдут на необходимые уступки, проявят здравый смысл и тем самым избегнут огромных жертв). Гражданская война в России привела уже в 1918 году к восстановлению смертной казни, к которой диктатура пролетариата прибегала поначалу крайне осмотрительно. В первые месяцы нового режима было казнено лишь несколько человек, и они не являлись его политическими противниками. Позднее нависшая угроза иностранной интервенции вызвала у российских трудящихся точно такой же рефлекс, как у французского народа в 1792 году. В красном терроре они увидели меру, необходимую для общественного спасения; и действительно, она внесла свой вклад в победу. Бесспорно и то, что красный террор стал ответом на белый и в итоге оказался менее жесток, ибо был орудием большинства против меньшинства, к тому же большинство это являлось носителем нового идеала.
  В самый разгар борьбы, в огненном кольце законодательная работа Советов продолжалась, порою поразительным образом контрастируя с драконовской жестокостью мер военного времени. Так утверждали себя реформаторские стремления большевиков. Было отменено пожизненное и вообще длительное тюремное заключение. Красная Россия явила миру пример, не знавший аналогов. Едва, казалось, закончилась Гражданская война, в 1920 году, по настоянию Дзержинского Совет народных комиссаров, в который тогда входили Ленин, Троцкий, Рыков и Сталин, отменил смертную казнь. Но несколько месяцев спустя вновь восстановил ее из-за войны с Польшей. Через два года началась борьба бюрократического режима с передовыми элементами в партии; в то же время постепенно стал происходить пересмотр уголовного законодательства, отказ от мер, принятых первоначально и соответствовавших духу социализма.
  В начале революции был принят декрет, ограничивавший максимальное тюремное заключение пятью годами, чаще всего подсудимые приговаривались к трем годам лишения свободы. Спустя некоторое время максимальная длительность заключения возросла до десяти лет. Миновало две пятилетки. И вот совсем недавно за некоторые категории правонарушений было введено наказание до 25 лет заключения или принудительных работ. Через двадцать лет после победы революции произошло окончательное отступление к прошлому.
  Еще хуже обстоит дело со смертной казнью. Никогда при старом порядке она не применялась так часто, широко, с таким презрением к человеческой жизни. По сообщениям официальной печати, отныне решено расстреливать «неисправимых хулиганов», то есть молодых людей, деморализованных нищетой и бескультурьем, которые в иной стране могли бы стать на пусть исправления. (В сентябре только в Иркутске было казнено 35 «хулиганов».) По установленному правилу, смертная казнь широко применяется в отношении заговорщиков или, точнее, обвиняемых в участии в заговорах (разница немалая), измене родине, шпионаже, саботаже, тех, кто пытается перейти границу без документов, дезертиров, растратчиков государственных средств, мошенников, воров и даже повинных в мелких хищениях общественной собственности. Заметим, к слову, что в отношении посягательств на собственность цивилизованные страны отказались применять смертную казнь еще в XVIII в. Отметим также, что нигде в мире не выносят смертные приговоры детям.
  Придется заглянуть в глубь веков, чтобы обнаружить пример коллективного наказания, которому подвергались целые семьи за ошибку одного человека. Однако согласно закону 1934 года семьи осужденных за измену родине, дезертирство или бегство за рубеж, незаконный переход границы, на пять лет ссылаются в отдаленные регионы, даже если ничего не знали о намерениях виновного.
  И последняя черта: недонесение карается как преступление. Жена, сын, брат, отец виновного обязаны доносить на него, иначе будут осуждены.
  Таковы факты. Они лишний раз демонстрируют глубину и серьезность кризиса, который переживает советский режим. Они позволяют также оценить масштабы новаций в области уголовного права, предпринятых поначалу русской революцией. Сколько бы ни продлился нынешний период реакции, они останутся в истории как достижение и не будут забыты.
16-17 октября 1937 г.